Этногенез: Сарты (Часть 4)

29.09.2010

Категория сартов представляли собой крупнейший, наряду с дашти-кипчакскими узбеками, составляющий компонент современной узбекской нации. Однако относительно их идентичности и этногенеза до сих пор имеются принципиальные расхождения среди исследователей Центральной Азии. Всех тех исследователей, которые касались темы сартов, можно разбить на три группы в соответствии с отстаиваемыми ими позициями.

Первая группа, к которой можно отнести Г. Вамбери, В. В. Радлова, В. В. Бартольда, Ю. Брегеля, Н. П. Остроумова и ряд других востоковедов, признает как само существование, так и наличие этнической идентичности у сартов. При этом делаются ссылки на древние источники - памятник уйгурской письменности Кутадгу билик, Махмуда Кашгарского, Бабура, Алишера Навои, Абу-л Гази и других, а также на свидетельства, хотя и немногие, использования этого термина в качестве самоназвания частью местного населения. Наиболее обстоятельно и аргументированно точку зрения в пользу обоснованности использования термина «сарт» высказал В. В. Бартольд. Приведем с некоторыми сокращениями его статью «Сарт», опубликованную в Энциклопедии Ислама.

Сарт - первоначально древнетюркское слово, означавшее купец; в этом значении оно употребляется в Кутадгу билик и у Махмуда Кашгарского. В изданном Радловым уйгурском переводе (с китайского) «Саддхарла пундарики» - санскритское слово sarthavaha, или sarthalaha, купец, водитель каравана переведено сартпау; это слово объясняется как старший купец (сатыкчы улугы). Отсюда Радлов заключает, что тюрк. “сарт” заимствовано из индийского. Когда иранцы Средней Азии захватили в свои руки торговлю с кочевыми народами, слово «сарт» стало употребляться тюрками и монголами как название народа, в том же значении, что и таджик. Рашид ад-дин рассказывает, что, когда правитель (принявших ислам) карлуков Арслан-хан

подчинился монголам, он был назван ими сартактай, т. е. таджик. Здесь имя народа выступает в форме            сартак; окончание «тай» присоединялось монголами к названию для обозначения мужского представителя соответствующего народа. Как показывает этот пример, сартактаи были для монголов людьми не столько определенной национальности и языка (карлуки были, как известно, тюркским народом), сколько принадлежащими к

определенному культурному типу  персидско-мусульманскому.

Сартактай, по-видимому, пришел к монголам не только как торговец, но и вообще как носитель культуры, в особенности как специалист по ирригации; только этим могут быть объяснены монгольские легенды о богатыре Сартактае и построенных им чудесных каналах, мостах и плотинах.

Рядом со словом «сартактай» употреблялось в том же значении, очевидно, образованное от того же корня, слово «сартаул»; в изданном Мелпоранским арабско-монгольском словаре (Ибн Муханны) «capmayл» объясняется как «ал-муслимун». С другой стороны, в Туркестане в период монгольского владычества сарты противопоставлялись тюркам  очевидно, только по языковому признаку.

А. Самойлович обращает внимание на другое место у Бабура, где, по-видимому, проводится различие между сартами и таджиками; здесь говорится, что население города Кабула и нескольких селений состоит из сартов, в то время как в других

селениях и вилайетах живут другие народы, в том числе таджики. Особенно часто язык сартов противопоставляется языку тюрков (Мир Али-Широм Неваи, ср., напр., цитату из его «Маджалис ан-нафиис» и особенно целиком его сочинение «Мухакамат ал-лугатайн», где персидский язык, как фарс-тили или сарт-тили, сопоставляется с тюркским).

После завоевания Туркестана узбеками противоположность между узбеками и покоренным оседлым населением, по-видимому, иногда должна была ощущаться сильнее, чем противоположность между тюрками и таджиками (или сартами). Особенно часто противопоставляются узбеки в Хиве сартам у Абу-л Гази. То же самое словоупотребление сохранилось в Хорезме до настоящего времени. Менее отчетливым было это противопоставление в Бухаре и Коканде; чаще, особенно среди самих кочевников, не узбеки, а казаки как кочевники противопоставлялись сартам как городским жителям и земледельцам. Для казака каждый оседлый житель был сартом, независимо от того, говорил ли он на тюркском или иранском языке; в официальном языке словом            сарт, по-видимому, обозначалось тюркизированное оседлое население в противоположность таджикам, которые сохранили свой иранский язык. То же самое словоупотребление было принято европейскими учеными, несмотря на то, что было трудно определить различие между сартом и узбеком.

Согласно Радлову, сартами называется сейчас говорящее по-тюркски городское население Средней Азии, в противоположность крестьянам  узбекам. В некоторых местностях, особенно в районе Самарканда, сельские жители действительно считают себя узбеками и сохранили родовое деление; однако такое противопоставление города и деревни никак не применимо для всего Туркестана. Пока еще не было попыток установить диалектальное различие между сартами и узбеками. Оседлый житель Средней Азии чувствует себя в первую очередь мусульманином, а затем уже жителем определенного города или местности; мысль о принадлежности к определенному народу не имеет для него никакого значения. Лишь в новейшее время возникло стремление к  национальному единству.

Ко второй группе исследователей, касающихся темы сартов, можно отнести тех российских востоковедов, кто, не отрицая обоснованности применения этнонима «сарт», в то же время подчеркивает этническую неопределенность этого термина и склонен объединять их с узбеками. К этой группе относятся В. Наливкин, И. Магидович и др. Так, В. Наливкин указывает на социо-культурную рознь между кочевыми и осевшими узбеками как первопричину появления в обиходе слова «сарт». Как он считает, это слово применялось сначала по отношению к осевшим узбекам, но затем распространилось на все вообще оседлое туземное население, т. е. одинаково на оседлых узбеков, так равно и на таджиков. (Нередко случается и теперь слышать в разговоре, что такой-то киргиз сделался сартом...). Вместе с тем, Наливкин сам термин «узбек» понимает довольно расширительно, включая в него, наряду с действительно узбекскими племенами, также казахов и кыргызов, т. е. отождествляя его с понятием тюрок. В этой связи он пишет следующее: «В расовом или племенном отношении оседлое население Ферганы, носящее общее название сартов, состоит из узбеков (или тюрков) и таджиков. Сарты-узбеки, говорящие на тюркском языке, суть прежние кочевники узбекских родов кыргыз, быгыш, кипчак, каракалпак, курама, минг, юз, кырк и др., осевшие здесь в разное время и принявшие земледельческий культ местных аборигенов  таджиков.

Что касается И. Магидовича, то этот исследователь выполнял, скорее,

социальный заказ, чем следовал своим научным убеждениям. Он стремился убедить читателя в том, что различия между узбеками и сартами, в силу перехода первых к оседлому образу жизни, стали к началу XX столетия настолько зыбкими и неопределенными, что настала пора регистрировать тех и других как одну народность.

Наконец, третья группа лиц, участвовавших в дискуссии о сартах, состояла, в основном, из джадидов и близких к ним кругов местной интеллигенции  Махмудходжа Бехбуди, Шерали Лапина и др. Представители этой группы совершенно отрицали обоснованность применения термина «сарт» по отношению к населению Центральной Азии. Впервые возражение против использования термина сарт прозвучало из уст Шерали Лапина, казаха по этническому происхождению, который работал в Самарканде переводчиком при областном военном губернаторе. По этому вопросу в 1894 г. между Шерали Лапиным и Василием Бартольдом состоялась полемика, выразившаяся в серии статей, где оба автора отстаивали противоположные точки зрения относительно правомерности использования термина сарт и его значения. Позиция Лапина, опубликованная в «Оренбургском листке» № 6 за 1894 г., в Туркестанских ведомостях №№ 36, 38, 39 за 1894 г. и озвученная в публичной лекции, опубликованной впоследствии в Туркестанских ведомостях, выразилась в следующем:

1) слово «сарт» есть название всего туземного оседлого населения Средней Азии, без различия происхождения;

2) нет особого народа сарты, как нет особого сартовского языка;

3) те оседлые туземцы, к которым применяют наименование сарт главным образом русские востоковеды, есть народ, образовавшийся от узбекско-таджикского смешения, не присвоивший себе особого названия;

4) в таком случае следовало бы употреблять не слово сарт, а чала-узбек (полу-узбек) или чала-таджик (полу-таджик);

5) язык, на котором говорит эта смесь, являющийся разновидностью тюркского языка с большим содержанием заимствованных иранизмов, правильнее всего называть новоузбекским;

6) название сарт могло быть впервые дано киргизами и, вернее всего, происходит от слияния слов сары-ит (желтая собака).

Критика этой позиции В. Бартольдом прозвучала в газете «Окраина», (1894, № 19), в статье «О преподавании туземных наречий», а также в «Туркестанских ведомостях» (1894, № 48), в статье «Вместо ответа господину Лапину». Бартольд настаивал на том, что сарты представляют собой именно отдельную народность, этническую группу, которую неправомерно путать ни с узбеками, ни с таджиками, хотя значение названия сарт менялось исторически: в XI в. турки называют сартами купцов; затем монголы в XII в. вообще всех иранцев, в XIII в.  оседлых земледельцев, прибегающих к искусственному орошению, а также турок-карлуков и хорезмийцев, а в начале XV в.  таджиков; далее тюрки конца XV в.  вообще всех персов; узбеки XVI в.  покоренные оседлые народы Мавераннахра без различия происхождения; узбеки и туркмены Хорезма XVII в.  часть тюркского, преимущественно городского, населения; тюркские кочевые и полукочевые племена тюркоязычное оседлое население, утерявшее свою родоплеменную принадлежность.

К позиции Лапина близки туркестанские джадиды, в частности Махмудходжа Бехбуди, который в 1915 г. в ряде номеров журнала «Ойна» опубликовал две статьи: «Слово сарт неизвестно»  и «Слово сарт не стало определенным». Бехбуди, так же как и Лапин, резко возражает против использования термина «сарт», считая, что его привнесли северные народы  казахи, татары и русские для обозначения всего оседлого населения Туркестана. Главный аргумент Бехбуди состоит в том, что в Туркестане имеются только турки (узбеки, казахи и др.), таджики и арабы; среди узбеков  92 племени, и  среди них нет племени сарт. Правда, он признает, что в «Шейбани-наме» Мухаммада Солиха, в трудах Бабура, Навои и Абу-л Гази-хана сарты упоминаются как отдельная народность наряду с другими народами региона.

Вместо термина «сарт» Бехбуди предлагает использовать слово туркестанец или мусульмане Туркестана, чем выдает подлинные мотивы своих возражений против употребления слова «сарт». В конце XIX и начале - XX в. в среде национальной интеллигенции Туркестана зарождается национальное самосознание, в значительной степени окрашенное в цвета пан-тюркизма и пан-исламизма и находившееся под влиянием движения младотурков в Оттоманской Турции. Тюркизм по замыслу его идеологов и последователей в регионе, служил как способом достижения единства

народов Туркестана, так и средством пробуждения национального самосознания через апелляцию к золотому веку тюркских народов, каковым, по их представлениям, был период XI  XVI вв. Поскольку тюркизм воспринимался джадидами как шанс обновления общества, то они старались всячески поощрять проявления тюркской идентичности и отвергали слово «сарт», индифферентное по своему этноисторическому значению.

Таким образом, отвержение термина «сарт» джадидами имело отчетливую идеологическую подоплеку, выдающую желание построить новую национальную идентичность при помощи культурно-исторических символов, наиболее подходящих для мобилизации населения Туркестана под знаменами национальной автономии.

Дискуссия о существовании сартов не утихла и после указанной полемики между джадидами и русскими востоковедами. Точку зрения первых уже после второй мировой войны продолжал отстаивать Боймирза Хаит, находившийся в изгнании в Германии. Он также отрицал существование народа сарт и особого сартовского языка. Соответственно, он выступал против использования термина «сарт» как этнонима, поскольку, якобы,

этот термин был намеренно введен русскими, чтобы постепенно расстроить таким способом национальное самосознание Туркестана. На этот раз в полемику с представителем туркестанизма вступил один из учеников В. Бартольда  Юрий Брегель. В качестве аргумента в пользу обоснованности использования термина сарт он прибегнул к цитированию исторического труда Абу-л Гази-хана «Древо тюрков» (Shadjara-i Turk).

В этом произведении дается характеристика Хорезма конца XVII в., где наряду с

узбеками и туркменами фигурируют сарты как особая этническая группа.

Споры и расхождения между указанными тремя точками зрения на проблемы существования и идентичности сартов имели не только теоретическое, но и практическое значение. С одной стороны, они являлись отражением реальности, преломленным через призму широкого спектра социальных и мировоззренческих установок,  от принципов научного пуризма (сущее) до политико-идеологических расчетов (должное). С другой стороны, имел место и обратный процесс: сами эти взгляды активно формировали то, что являлось объектом изучения  национальную идентичность узбеков, сартов и других народов региона.

Так, в формировании новых национальных республик в составе бывшего СССР и,

соответственно, определении того, кого следует считать титульными нациями, в качестве исходного материала для принятия решений служили конкурирующие друг с другом представления тех же российских востоковедов, джадидов, а также советских политических функционеров об идентичности и этногенезе узбеков, сартов и других народов региона. Под влиянием этих представлений, а также исходя из интересов укрепления Советской власти в Туркестане, разрабатывалась и осуществлялась на практике национальная политика в регионе.

В итоге было принято решение о национальном размежевании и создании национально-государственных образований по этноцентристскому принципу: какая-либо из национальностей становилась осевой, вокруг нее группировались национальные меньшинства со значительной квотой для представительства русского населения. Парадоксально то, что размежевание фактически предполагало слияние  объединение различных народностей и племен под единым собирательным именем, чтобы обеспечить численное превосходство титульной (осевой) нации. Для оправдания такой политики

архитекторы новых национально-государственных образований ссылались на естественно-исторические процессы сближения узбеков и сартов, основанные на полном переходе дашти-кипчакских узбеков к оседлому образу жизни и стирании таким образом граней между теми и другими.

Если процесс сближения между сартами и узбеками и имел место, то он вряд ли мог происходить такими темпами, при которых к 1924 г. не осталось ни одного сарта. По этому поводу американский этноантрополог Джон Шоберлейн также выразил свое удивление: Около 1,7 млн. сартов Средней Азии не могли попросту исчезнуть за один день. Прежде всего, можно предположить, что не только сарты в массовом порядке пожелали называться узбеками, но и часть узбеков, не знакомая, в силу неграмотности с

аргументами джадидов, напротив, могла пожелать стать сартами. Однако национальное размежевание показало только односторонний переход сартов в ряды узбеков и ни одного случая обратного перехода.

Если взглянуть на статистические данные, то они говорят о несколько ином направлении этнических процессов, нежели то, как их представлял Магидович. В этой связи проследим динамику численности узбеков и сартов на протяжении досоветского периода на примере трех областей дореволюционного Туркестана.

Из приведенных данных видно, что темпы роста численности сартов, зафиксированные в период между 1897 и 1914 гг., на несколько порядков превышают соответствующие темпы для узбеков и таджиков, так что, по крайней мере, по данным статистики, напротив, наблюдался переход из категории узбеков в категорию сартов. Это особо заметно по Ферганской области, где численность узбеков на указанный период сократилась на 80%, в то время как численность сартов возросла на 67%. Если бы мнение об оскорбительности слова сарт соответствовало действительности, то такой рост численности сартов был бы вряд ли возможен.

На самом деле, мнение об оскорбительности этого слова разделяли не все представители местной интеллигенции. Так, в упомянутой выше статье Слово сарт не стало определенным Бехбуди полемизирует с неким Мулло Абдуллабеком, который в № 30 газеты Садойи Фаргона опубликовал статью Слово сарт известно, утверждающую, что мы должны радоваться и гордиться, если кто-то будет называть нас сартами. Сарт означает культурного, опрятного уламо (ученого).

Мнение об оскорбительности этого термина было в решающей степени распространено с легкой руки Шерали Лапина, который выступал как бы в роли эксперта относительно того, как воспринимают сартов среди казахов.

Но вот мнение другого казахского просветителя Шакарима Кудайберды-улы, племянника Абая, который в 1911 г. писал о сартах следующее: Так называют казахи оседлые тюркские племена, населяющие восточный и западный Туркестан и говорящие на тюркском языке, а также отюреченных таджиков... В  указанном сочинении нет никакого намека на народную этимологию слова, распространенную, якобы, среди казахов. Так что оскорбительный смысл слова сарт можно отнести, разве что, к частным, а не к массовым проявлениям взаимоотношений сартов и кочевых народов.

По крайней мере, в Ферганской долине, Хорезме, да и в зоне Ташкента значение слова «сарт», по всей видимости, не обязательно имело негативную коннотацию. Некоторое презрительное отношение кочевых народов к оседлым, конечно, имело место, но это отношение, скорее всего, было взаимным. На основании только этой особенности взаимоотношений между оседлыми и кочевыми народами, конечно, неправомерно было делать вывод об изжитости этнонима, сформированного столетия назад. Так что ссылка на оскорбительность слова сарт не может рассматриваться в качестве действительной причины отказа в регистрации этого этнонима. Причина лежит гораздо глубже. На самом деле, причин несколько. Назовем только две из них.

Первая причина. По мнению ряда авторов сарты являются категорией не только и не столько этнической, сколько социальной. В одних случаях к сартам относят тех бывших дашти-кипчакских, или чагатайских, узбеков, которые перешли к оседлому образу жизни и утеряли свою родоплеменную принадлежность. В других случаях, к ним относят отюреченных таджиков. В любом случае в понятии сарт сочетаются этнические и классовые характеристики. Сарты  это, как правило, городские жители, занятые ремесленничеством, торговлей, а также в нижних и средних эшелонах администрации и в образовании. Среди них относительно высока доля духовенства, служителей культа, блюстителей закона. В сельской местности они заняты исключительно земледелием. По своему складу характера, своим поведенческим установкам, ценностным ориентациям, своей предприимчивости и даже по внешности они были более схожи с таджиками, чем с представителями узбекских племен, в основном занятых сельскохозяйственным трудом и скотоводством. В силу этой социально-экономической разницы между сартами и узбеками большевики были более склонны сочувствовать узбекам, чем сартам. Если последние представляли собой питательную среду для буржуазных националистов и панисламистов, то сельские узбеки, если при этом вывести за рамки рассмотрения узбекскую родовую аристократию, больше подходили под категорию угнетенной бедноты, являющейся, тем самым, естественным союзником Советов. Такой предвзятый взгляд на сартов и узбеков подтверждается следующим характерным высказыванием С. Асфендиярова, опубликованным в 1924 г. в журнале Народное хозяйство Средней Азии:

«В центре кишлака  базар, где сосредоточиваются почтенные представители торгового капитала, посредствующего звена, соединяющего отсталый феодальный кишлак с промышленной метрополией. У них и лучшие усадьбы с тенистыми садами, прохладными хаузами. У них же лавки, чайханы, караван-сараи. В большинстве случаев, они выходцы из города. Имеется их целая градация, начиная с крупного бая, нередко зимой проживающего в городе, а летом выезжающего в кишлак, на дачу. Они даже в национальном отношении отличаются от окружающего населения. Это так называемые сарты термин, существовавший в истории в противовес кишлачному узбеку. На  них исключительно опиралось царское правительство, создавая опору колониального режима. Они становились всеобъемлющими посредниками, они же проникали в низшую администрацию (аксакалы и мингбаши), они же являлись комиссионерами хлопковых фирм и крупных скупщиков хлопка.

Вторая причина предпочтения этнонима «узбек» названию «сарт» кроется, вероятно, в следующем. Сарты менее подходили для статуса новой социалистической нации, поскольку, несмотря на свой относительно высокий культурный уровень, в гораздо меньшей степени, чем узбекские племена, обладали тем, что можно было бы назвать символическим капиталом в духе представления его неэкономических форм Пьером Бордье. Ассоциируясь с таджикским населением, сарты вполне справедливо воспринимались, как принадлежащие к числу покоренных тюркскими племенами народов. По свидетельству Абу-л Гази, в Хорезме в конце XVII в. сарты составляли слой райат (подданные), а узбеки  слой        сипах  (военное сословие), то есть стояли на ступень выше, по сравнению с сартами, по социально-политической иерархии. В багаже у узбеков было больше национально-исторических символов их былой славы и величия, воплощенных, к примеру, в дастане Мухаммада Солиха «Шейбани-наме». Сарты, напротив, не могли соотнести себя в прошлом ни с Шейбанидами, ни с Темуридами, как чагатайские тюрки, примкнувшие к узбекам. То есть они оказывались без национальных святынь, без предметов национальной гордости и как бы вне истории вообще. Таким

образом, наличие символического капитала у дашти-кипчакских узбеков и чагатайских тюрок создавало более благоприятные условия для формирования именно узбекской идентичности.

По материалам сборника: "Этнический атлас Узбекистана".

Версия для печати
Ссылка на статью »»

Теги материала: Народы Узбекистана

Еще по теме:

Просмотров: 12774

Новые налоговые зоны в Ташкенте »
Друзья проекта »
Рейтинг@Mail.ru

Условия использования материалов: в сетевых изданиях – обязательная прямая гиперссылка на mg.uz;

в остальных СМИ – ссылка на mg.uz как на источник информации.

© ООО «Norma», 2018. Все права защищены.